«Лассе умрет», — подумал он. Удивительно, что этот человек вообще до сих пор жив.

— Отец? — прошептал Лив.

Урд подняла руку и посмотрела на сына. Тот едва сдерживал слезы.

— Пойди и поищи наши вещи, Лив, — сказала она. — Нам нужна одежда и еда. Если опять начнется снегопад, мы ничего не сможем отыскать.

Мальчик жалобно посмотрел на мать и послушно встал, начав подбирать разбросанное по снегу содержимое повозки.

У него опять защемило в груди. Лассе, отец мальчика, умирал, и Лив знал об этом, ведь этот парнишка не был ни дураком, ни слепцом. Почему же Урд не позволила ребенку оплакать отца? Она была столь черствой или же такова традиция ее народа?

— Я больше ничем не могу ему помочь, — протянула Урд. — Только прекратить его страдания.

Лишь сейчас он понял, почему она отослала сына прочь. Сунув руку под накидку, женщина достала узкий кинжал.

— Подожди.

Урд остановилась, но в ее глазах вновь появилась тревога, и, хотя женщина не шевелилась, сейчас она сжимала в руках кинжал вовсе не для того, чтобы оказать своему супругу последнюю милость.

Отбросив эту мысль, он склонился над умирающим и прислушался. Чувствовалась глухая боль, намного меньше, чем он ожидал, а за болью — что-то другое, темное, всепожирающее…

— Что ты делаешь? — изумилась Урд.

Он и сам не знал этого, но понимал, что действует правильно. Потянувшись к тьме в душе раненого, он начал теснить ее, шепча какие-то слова, которых никогда раньше не слышал, слова на незнакомом ему языке.